ах.
   - Вижу. За что?
   - За что я тебе дала ногой по морде? - спросила я.
   Он кивнул, и мне показалось, что при этом еле заметно вздрогнул. Отлично.
   - А почему ты меня не предупредил насчет жертв? Не сказал, что меня ждет?
   - Я туда вошел неразогретым, - сказал он. - И хотел посмотреть, сможешь ли ты это выдержать.
   - У нас не конкурс крутых, Эдуард. Я с тобой не состязаюсь. Я знаю, что ты круче, умелей, хладнокровней. Ты победитель, идет? И перестань гнать мачистскую дурь.
   - Не уверен, - тихо возразил он.
   - В чем не уверен?
   - Кто круче. Я ведь тоже не всю палату сумел осмотреть с первого захода.
   Я посмотрела на него пристально:
   - Ладно, ты хочешь схватиться один на один. Пойдет. Но не сейчас. Нам надо раскрыть преступление. Нам надо сделать, чтобы этого больше ни с кем не случилось. Когда снова станем хозяевами своего времени, тогда, если захочешь, снова начнешь выяснять, кто дальше плюнет. А пока мы не раскрыли дело, брось это на фиг или я всерьез разозлюсь.
   Эдуард медленно встал. Я отодвинулась от него. Никогда не видела, чтобы он использовал боевые искусства, но от него я всего ожидаю.
   Услышав звук, я отодвинулась так, чтобы видеть одновременно и Маркса, и Эдуарда. Звуки издавал Маркс - резкие, отрывистые. Я не сразу поняла, что он смеется, смеется навзрыд, аж побагровел весь, еле переводя дыхание.
   Мы с Эдуардом оба на него уставились.
   Когда Маркс смог что-то произнести, он сказал:
   - Вы бьете человека ногой в лицо, и это вы еще сердитесь не всерьез. - Он выпрямился, прижимая руку к боку, будто там у него шов. - А что вы делаете, когда всерьез сердитесь?
   Я почувствовала, как лицо у меня становится пустым, глаза - оловянными. На миг я дала Марксу заглянуть в зияющую пустоту, где у меня должна была бы находиться совесть.