не собиралась этого делать, как-то само собой вышло. Может быть, меня сильнее потрясла палата и пациенты, чем я думала. Единственное оправдание, которое я могу привести.
   Маркс резко сделался серьезным. Он попытался глянуть на меня коповским взглядом, но внутри ощущалась неуверенность, почти граничащая со страхом.
   - Улыбнитесь, лейтенант. Удачный день - ни одного убитого.
   Эта мысль дошла до него не сразу, потом отразилась на лице. Он в точности меня понял. Никогда нельзя даже намекать полиции, что можешь убить, но я устала, и мне все еще предстояло вернуться в палату. А, хрен бы с ним.
   Эдуард произнес своим голосом, низким и пустым:
   - И ты еще спрашиваешь, почему я с тобой состязаюсь?
   Я перевела на него взгляд такой же мертвый, как у Эдуарда, и покачала головой:
   - Я не интересуюсь, почему ты состязаешься со мной... Тед. Я только сказала, чтобы ты это прекратил, пока мы не раскроем дело.
   - А потом?
   - А потом видно будет, так ведь?
   На лице Эдуарда я увидела не страх - а предвкушение. И в этом-то и была разница между нами. Он любит убивать, я - нет. А пугало меня то, что сейчас, быть может, это была единственная оставшаяся меж нами разница. И мне она не казалась такой существенной, чтобы кинуть камень в Эдуарда. Да, у меня по-прежнему было больше правил, чем у Эдуарда. Оставались веши, которые он способен сделать, а я - нет, но даже этот список за последнее время укоротился. Какое-то близкое к панике чувство рвалось у меня наружу. Не страх перед Эдуардом или тем, что он может сделать, но мысль, не свернула ли я уже за последний поворот, не стала ли просто монстром? Я сказала доктору Эвансу, что мы - хорошие парни, но если мы с Эдуардом играем за команду ангелов, кто же может быть на другой стороне?
   Некто, готовый живьем освежевать человека без какого-либо