это дурацкое состязание, и ничего уже не могло это изменить, и я меньше всего.
   Кроме того, у меня все еще колоколом гудела в голове тишина, будто все отзывалось эхом и ничего не было по-настоящему надежно. Это было потрясение. Выжившие, если можно их так назвать, потрясли меня до корней волос. Я видала ужасы, но таких - никогда. И мне надо выйти из этого состояния до первой перестрелки, но, честно говоря, если бы кто-то прямо сейчас попытался в меня стрелять, я бы заколебалась. Ничто не казалось важным и даже реальным.
   - Я знаю, почему ты этого боишься, - сказала я.
   Он зыркнул на меня поверх черных очков и снова переключился на дорогу, будто не слышал. Любой другой попросил бы меня объяснить или хотя бы подал реплику. Эдуард просто вел машину.
   - Ты не боишься ничего, что просто сулит смерть. Ты давно решил, что не доживешь до зрелой старости.
   - Мы, - поправил он меня. - Мы давно решили, что не доживем до зрелой старости.
   Я открыла рот, чтобы возразить, и остановилась. Подумала пару секунд. Мне двадцать шесть лет, и если следующие четыре года будут похожи на предыдущие, тридцати мне не видать. Никогда я это так длинно не формулировала, но старость не очень-то сильно меня тревожила. Я, честно говоря, не рассчитывала до нее добраться. Мой образ жизни был чем-то вроде пассивного самоубийства. Мне это не совсем нравилось, и хотелось возмутиться и возразить, но я не могла. Хотела, но не могла. В груди стеснилось, когда я поняла, что рассчитываю умереть насильственной смертью. Не хочу этого, но ожидаю. Голос мой звучал неуверенно, но я произнесла вслух:
   - Хорошо, мы признаем, что мы не доживем до зрелой старости. Ты доволен?
   Он чуть кивнул.
   - Ты боишься, что будешь жить, как эти бедняги в больнице? Такого конца ты боишься?
   - А ты?
   Он спросил это еле слышно,