ал меня убить тебя, если дело обернется плохо.
   Он едва заметно кивнул:
   - И у Бернардо, и у Олафа на это кишка тонка. - Он медленно, очень медленно положил пистолет на бугор между сиденьями. Глядя на меня, положил руки поодаль друг от друга на рулевое колесо. - Даже с тобой мне приходится чуть тормозить.
   Я взяла предложенный пистолет, не отводя от Эдуарда ни глаз, ни своего пистолета.
   - Так я и поверила, что это единственный ствол у тебя в машине. Но жест я ценю.
   Тут он засмеялся, и такого горького звука я от Эдуарда еще никогда не слышала.
   - Я не люблю бояться, Анита. Не умею я этого делать.
   - Хочешь сказать, что ты к этому не привык?
   - Да.
   Я опустила пистолет, и он теперь не смотрел на Эдуарда, но не убрала его.
   - Я обещаю, что если с тобой будет как с теми, в больнице, я тебе отрежу голову.
   Тут он поглядел на меня, и даже очки не помешали мне понять, что он поражен.
   - Не просто застрелишь или убьешь, а отрежешь голову?
   - Если это случится, Эдуард, я тебя не брошу живым, а отрезав голову, мы оба будем уверены, что работа сделана.
   Что-то пробежало по его лицу, вниз по плечам, по рукам, и я поняла, что это - облегчение.
   - Я знал, что могу в этом на тебя рассчитывать, Анита. На тебя и ни на кого другого.
   - Я должна быть польщена или оскорблена, что ты не знаешь ни одного настолько хладнокровного убийцы?
   - У Олафа хватило бы хладнокровия, но он бы просто меня застрелил и бросил в какую-нибудь дыру. Отрезать голову он бы даже и не подумал. А что, если бы выстрел меня не убил? - Он снял очки и протер глаза. - И гнил бы я заживо, потому что Олаф даже не подумал бы голову отрезать.
   Он встряхнул головой, будто отгоняя видение, снова надел очки, а когда повернулся ко мне, лицо было спокойное, непроницаемое, как обычно.