р и увидела, что он прав. Кровь была, как черный сок, пролитый на ковер, но ее было немного - только пятна, капельки. Эта кровь пролилась, когда с двух человек сняли кожу, но если бы здесь кого-то разорвали на части, ее было бы больше, куда больше. Был еще слабый неприятный запах, будто у кого-то не выдержал кишечник в момент пытки или смерти. Это почти всегда бывает. Смерть - последняя интимная процедура, которую мы совершаем в этой жизни.
   Я покачала головой и подумала, что сказать. Будь я дома, в Сент-Луисе, с Дольфом, Зебровски и прочей командой, которую я хорошо знаю, я бы просто сказала, что вижу душу. Но Рамиреса я не знала, а большинство копов шарахаются от любого, кто занимается подобной мистикой. Сказать иль не сказать - вот в чем был вопрос, но тут шум из прихожей заставил нас всех обернуться к еще открытой двери.
   Мужские голоса, торопливые шаги, все ближе. Рука у меня уже легла на пистолет, когда я услышала:
   - Рамирес, где вас черти носят?
   Это был лейтенант Маркс. Я убрала руку от пистолета и знала, что не буду говорить полиции о висящей в воздухе душе за моей спиной. Маркс и без того меня достаточно боится.
   Он появился в дверях, сопровождаемый батальончиком полицейских в форме, будто ожидал сопротивления. Глаза его сразу посуровели, когда он увидел меня.
   - Уматывайте от моих вещдоков, Блейк. Вас тут нет.
   Эдуард шагнул вперед, улыбаясь, стараясь водворить мир.
   - Ну-ну, лейтенант, кто же такое приказал?
   - Мой начальник. - Он повернулся к копам: - Выведите ее отсюда.
   Я подняла руки и пошла к двери раньше, чем полицейские успели войти.
   - Ухожу, ухожу. Не надо грубить.
   Я уже почти поравнялась с Марксом.
   Он прошипел мне в лицо:
   - Это не грубо, Блейк. Попадитесь мне еще раз, и я вам покажу, что значит грубо.
   Я остановилась