ась в дверях, глядя ему в глаза. Акварельная синь в них потемнела от злости. Дверной проем был не слишком широк, и мы почти соприкасались.
   - Я ничего плохого не сделала, Маркс.
   Он ответил тихо, но вполне разборчиво:
   - "И ворожеи не оставляй в живых".
   Я много чего могла бы сказать и сделать, и почти в любом случае меня бы вытащили за шиворот копы. Я не хотела, чтобы меня вытаскивали, но запустить колючку Марксу под шкуру хотела. Вот и выбирай.
   Я встала на цыпочки и влепила ему в рот сочный поцелуй. Он пошатнулся и так шарахнулся от меня, что упал в комнату, а меня вытолкнуло в коридор. Жеребячий хохот загремел меж стенами. У Маркса на щеках загорелись два ярких пятна. Он лежал на ковре, тяжело дыша.
   - На вещдоках лежите, Маркс, - напомнила я ему.
   - Вон отсюда, немедленно!
   Я послала ему воздушный поцелуй и прошла сквозь шпалеры скалящихся полицейских. Один из них сказал, что готов принять от меня поцелуй в любой момент. Я ответила, что не хочу рисковать его здоровьем, и вышла из входной двери под хохот, вой и соленые шуточки, в основном по адресу Маркса. Кажется, он не был любимцем публики. Можно себе представить.
   Эдуард еще остался на несколько секунд, наверное, пытаясь пролить масло на волны, как положено было старине Теду. Но потом вышел и он, пожимая руки полицейским, улыбаясь и кивая. Как только я осталась единственным зрителем, улыбка исчезла.
   Он отпер машину, и мы сели. За надежно заляпанными грязью окнами Эдуард сказал:
   - Маркс тебя вышиб из дела. Не знаю, как это ему удалось, но удалось.
   - Может, он со своим начальником в одну церковь ходит, - ответила я и опустилась на сиденье пониже, насколько позволял ремень.
   Эдуард посмотрел на меня и включил двигатель.
   - Ты вроде не очень огорчена.
   Я пожала плечами:
   - Маркс не