первый мудак правого толка, который попадается мне на дороге, и вряд ли последний.
   - И где же твоя легендарная вспыльчивость?
   - Может, я взрослею.
   Он покачал головой.
   - А что ты там видела в углу, чего я не видел? Ты ведь на что-то смотрела.
   - Душу, - ответила я.
   Он действительно опустил очки, показав младенчески-голубые глаза.
   - Душу?
   Я кивнула:
   - А это значит, что кто-то умер в этом доме в последние три дня.
   - Почему именно три дня?
   - Потому что три дня - это предельное время, которое большинство душ еще присутствует. Потом они уходят в небо, в ад или еще куда. После трех дней можно увидеть призрак, но не душу.
   - Но Бромвеллы живы, ты их сама видела.
   - А их сын? - спросила я.
   - Он пропал.
   - Мило с твоей стороны об этом упомянуть.
   Мне хотелось разозлиться на него за эти игры, но сил не было. Хоть Марксом я была сыта по горло, его слова меня задели. Я христианка, но потеряла многих братьев по вере, которые называли меня ведьмой, ворожеей или еще похуже. Меня это уже не злило, но очень утомляло.
   - Если родители живы, то сын, вероятно, нет, - сказала я.
   Эдуард выезжал на дорогу, виляя в изобилии полицейских машин с мигалками и без них.
   - Но на всех других убийствах жертвы были изрезаны. В этом доме кусков тел мы не нашли. Если мальчик убит, значит, почерк изменился. А мы еще и старый не разгадали.
   - Перемена почерка может дать полиции прорыв, который ей нужен, - сказала я.
   - Ты в это веришь?
   - Нет.
   - А во что ты веришь?
   - Я верю, что сын Бромвеллов мертв, и тот или те, кто содрал кожу с его родителей и изувечил их, его не резал. Как бы ни погиб он, его не разорвали на части, иначе крови было бы больше. Он был убит так, что крови в комнате не добавилось.
   - Но ты уверена,