был отвернуться. Наверное, это не совсем честно - переглядеть вот так четырнадцатилетнего мальчика, но иначе поступить - значило дать ему понять, что он еще маленький. А он не был маленький, просто молодой. Это со временем проходит. Донна отобрала Бекки у Эдуарда и повернулась ко мне с улыбкой:
   - Это Бекки.
   - Привет, Бекки, - сказала я и улыбнулась, потому что такому ребенку улыбнуться легко.
   - А это Питер, - сказала Донна.
   - Мы уже знакомы, - ответила я.
   Донна посмотрела с любопытством на меня, на Питера, снова на меня. Я поняла, что она решила, будто мы действительно были знакомы раньше.
   - Мы друг другу только что представились, - объяснила я.
   Она с облегчением, но нервно рассмеялась:
   - Ну да, конечно. Какая я глупая.
   - Ты просто была слишком занята, чтобы заметить, - сказал Питер, и в голосе его было то, чего не было в словах: презрение.
   Донна посмотрела на него, будто не зная, что сказать, и в конце концов произнесла:
   - Извини, Питер.
   Ей не следовало бы извиняться. Это значило сознаться, что она что-то сделала неправильно, а этого не было. Она не знала, что Тед Форрестер - иллюзия. Она свои обязательства насчет "жили долго и счастливо" исполняла. Извиниться - значит проявить свою слабость, а судя по лицу Питера, Донне нужна вся сила, которую она может собрать.
   Она первой села за стол в кабинке, затем Бекки, а Эдуард сел так, что выставил ногу из кабинки. Питер уже сидел посреди своей скамейки. Я села рядом с ним, и он не подвинулся, но, не видя более подходящего для себя места, я так и осталась сидеть, и наши тела соприкасались от плеча до бедра. Если он хочет изображать из себя мрачного подростка с Эдуардом и мамочкой - его дело, но я в эту игру не играю.
   Когда Питер понял, что я не слезу, он наконец подвинулся, громко вздохнув,