ся вперед на диване. Он
  простонал еще жалобнее, но так же фальшиво, как и прежде, как будто хотел
  ясно дать ей понять, что, когда Гордону вздумается броситься на нее, он не
  окажет никакой помощи.
   Но она это уже знала. Она больше не испытывала к старику ненависти за его
  трусливое поведение. Жизнь, полная суеверий, не подготовила его к тому,
  чтобы выступить героем.
   Ее единственной надеждой было на какое-то время отвлечь внимание Гордона
  от себя. Она заговорила:
   - Если Амелия Матерли так волновалась, что может потерять свою семью
  из-за другой женщины, почему она убила своих собственных детей? - Элайн
  обращалась не к кому-то конкретному в надежде, что такая неопределенность
  подхода сможет отчасти сгладить остроту вопроса.
   Но Гордон, похоже, не считал, что в нем есть какая-то острота. Он ровным
  голосом сказал:
   - Двойняшки были маленькими девочками, не так ли? Им предстояло стать
  женщинами, не так ли?
   Элайн содрогнулась от ужаса и забралась поглубже в кресло, чуть ли не
  надеясь, что оно совершенно ее скроет. Такое холодное изложение столь
  злобной идеи возродило худшие из ее страхов. В комнате повеяло стужей, и это
  в середине июня. Наверняка снаружи шел снег и с крыши свисали сосульки.
   Она произнесла не без некоторого усилия:
   - И ты искренне веришь, что это было для нее достаточной причиной, чтобы
  убить их? Неужели обычной ревности было достаточно... Нет, не обычной
  ревности,