айней мере месяцы.
  Самое меньшее - недели. Сон наступил мгновенно.
   Во сне - в одном из ее редких снов - наступила ночь перед Рождеством, и
  она раньше срока открывала свои подарки. Она больше не верила в
  Санта-Клауса, так что толку дожидаться рассвета? Одним из подарков была
  большая красно-зеленая коробка с бантом, сплетенным из множества лент. Она
  заинтересовалась, что это такое большое ей могли подарить, и ей захотелось
  открыть это в первую очередь. Она сорвала крышку и наклонилась вперед,
  заглянула внутрь, напряженно сглотнула, открыла рот, втянула в себя воздух
  и, наконец, вскрикнула...
   Элайн проснулась, покрытая испариной.
   Но крик не прервался.
   Это был не ее крик и, конечно, не крик из ночного кошмара. Он был
  настоящим, и это был женский голос, вопль женщины в самой ужасной агонии. Он
  завывал, то на подъеме, то на спаде, скребя по кости всех, кто слышал его,
  словно сосулька по зеркальному стеклу. А потом он оборвался.
   Элайн показалось, что она узнала голос Силии Тамлин, даже несмотря на то,
  что в этом жутком, испуганном вое не было произнесено никаких слов.
   Часы на тумбочке показывали 11.30.
   Она вылезла из постели, надела тапочки. Девушка колебалась, пока снимала
  халат с крючка, не уверенная, разумно ли это - ввязываться в происходящее.
  Ей виделось перекошенное лицо Джейкоба Матерли, ярко-синие глаза, и она
  почти слышала, как он предостерегал ее...
   Довольно! Судя по