на уже вернулась в детскую и стояла на коленях у колыбелей, прямо в
  красных лужицах.
   Она не смотрела на него.
   Через прутья колыбели Ланы она вглядывалась в скрючившееся там
  безжизненное тельце.
   Ее волосы в беспорядке свисали по щекам, сворачиваясь над воротником, как
  будто заряженные статическим электричеством. Ее одежда была перепачкана и
  смята, покрыта огромными пятнами пота. Сколько бы ни длилось охватившее ее
  днем сумасшествие, оно нанесло ей тяжелый урон, прежде чем произошла
  кульминация - убийство двойняшек.
   - Амелия, - негромко позвал он, стоя посреди комнаты, на полпути между
  колыбелями и дверью. На этот раз он не мысленно окликнул ее, а действительно
  заговорил с ней. Он перестал кричать. Пока.
   Она подняла взгляд.
   - Они никак не переставали плакать, - сказала она.
   Хуже всего был ее голос. Он был совершенно нормальным. В нем не было ни
  малейших признаков сумасшествия. Он был холодный, грудной и, как всегда,
  чувственный. Прежде это было одной из ее самых привлекательных черт. Теперь
  это казалось непристойно и отвратительно.
   - Ты убила их, - произнес он.
   - Если бы только они не плакали так много, - повторила она.
   Он не нашелся что сказать.
   - Я завела дедушкины часы, - сообщила она. - Ты видел? - Она вытерла руку
  в красных пятнах о прядь волос. - Когда часы ходили, у нас не было никаких
  двойняшек. Теперь они снова идут, но двойняшки по-прежнему здесь. Я хочу,
  чтобы