тья.
  Каждый глаз был только намечен двумя перекрещивающимися стежками толстой
  черной нитки. Пять таких же черных крестиков обозначали рот, носа не было
  вовсе, еще один крест был вышит там, где должно было быть сердце.
   Шагнув через порог, Томми опустился на корточки рядом с куклой. Горечь от
  попавшего ему в рот листа мелалукки уже прошла, но вместо нее он ощутил на
  языке такой же неприятный, хотя и знакомый вкус. Чтобы удостовериться в
  своей догадке, Томми высунул язык и, потрогав его пальцем, рассмотрел
  оставшиеся на нем следы. На пальце осталось красноватое пятно. Кровь. Острый
  кончик листа уколол ему язык до крови.
   Томми шевелил языком. Ранка была совсем маленькой, и язык не болел, но
  почему-то - почему, он и сам не мог понять, - вид и вкус крови вызвали в нем
  тревогу.
   Снова опустив глаза на куклу, он заметил в ее похожей на варежку руке
  сложенную бумагу. Длинная и прямая стальная булавка с черной эмалевой
  головкой размером с крошечную горошину надежно пришпиливала ее.
   Томми поднял куклу. Она была довольно плотной и удивительно тяжелой, как
  будто ее набили песком, однако ее конечности были мягкими, почти полыми, и
  легко сгибались, как у любой тряпичной куклы.
   Стоило Томми вытащить булавку, как замершая в безмолвной неподвижности
  улица снова ожила. По крыльцу, шелестя нападавшими туда листьями, пронесся
  холодный сквозняк, живые изгороди зашуршали, деревья качнули кронами, и по
  темнеющей