ался
  побороть жажду крови. Бесполезно. Его пронизала дрожь. Он вздохнул и стал
  подниматься на второй этаж, где, по его расчетам, спали хозяева дома.
   Мать поймет его, простит.
   Она с детства внушала ему, что убийство - дело праведное. Но только если
  оно совершается для блага их семьи. Когда же Золт, уступая соблазну, убивал
  без серьезной причины, мать приходила в неописуемую ярость. Телесно она его
  не наказывала, но уже ее немилость была самой страшной карой. Она надолго
  переставала с ним разговаривать, и от этого гнетущего молчания грудь
  наливалась болью, казалось, сердце судорожно сжимается и вот-вот совсем
  остановится. А мать смотрела на него невидящими глазами, как будто его уже
  нет в живых. Стоило братишке или сестренкам заговорить о нем, мать
  перебивала: "Это вы про своего покойного брата, про Золта? Вспоминайте его
  сколько угодно, только не при мне, только не при мне. Слышать не хочу об
  этом выродке. Какой же он был негодник! Все делал наперекор матери, все
  хотел повернуть по-своему. Нет-нет, даже имя его при мне не произносите:
  меня от него прямо тошнит". Изгнанный за непослушание из мира живых, Золт
  лишался даже места за обеденным столом и, пока остальные ели, стоял в углу и
  смотрел на них, как случайно залетевший призрак. Мать не удостаивала его
  улыбкой, не бросала укоризненных взглядов, гладила мягкими теплыми руками по
  голове и по лицу, не позволяла прижаться к себе и положить усталую