ать ее. Однако вскоре поток начал убывать. Девочка
  сопротивлялась все слабее, слабее и наконец совсем затихла. Так и лежала
  недвижимая, будто груда скомканных простыней.
   Золт поднялся и включил ночник. Ему нравилось рассматривать лица своих
  жертв - если не до заклания, то хотя бы после. Он с любопытством заглядывал
  им в глаза, не безжизненные, а умудренные, сподобившиеся узреть тот далекий
  край, куда отлетают души. Он и сам дивился собственному любопытству. Ведь
  когда он съедает бифштекс, у него не появляется желание взглянуть на корову,
  из мяса которой его приготовили. Чем же эта девчонка - и прочие людишки,
  кровью которых он питался, - лучше коровы? Однажды Золту приснился сон: он
  только что оторвался от истерзанного горла очередной жертвы, и вдруг она,
  уже мертвая, обратилась к нему с вопросом: откуда у него эта странная
  прихоть - непременно увидеть ее лицо? Золт затруднялся ответить. Тогда она
  подсказала: может, это оттого, что в глубине души он боится при свете
  увидеть у мертвеца свое собственное лицо, покрытое смертельной бледностью,
  свои собственные остекленелые глаза? "Чутье нашептывает тебе, что ты и сам
  уже мертв и подвержен тлению. Ты догадываешься, что после смерти твои жертвы
  больше похожи на тебя, чем при жизни".
   Это был только сон, к тому же слова покойной были сущей нелепицей, и
  все-таки Золт проснулся с пронзительным криком. Не правда, он не мертв - он
  жив, полон бодрости и