у внутренних углов глаз, из-за которых они казались
  по-восточному раскосыми, вдавленная переносица; уши сидели чересчур низко на
  непропорционально маленькой голове. Прочие детали лица, пухлые,
  бесформенные, говорили о замедленном умственном развитии. На таких лицах как
  бы навечно застыло выражение тоски и одиночества. Но сейчас лицо Томаса
  цвело блаженной лучистой улыбкой.
   При каждом появлении сестры он преображался.
   "Черт возьми, а ведь она и на меня так действует", - подумал Бобби.
   Слегка наклонившись, Джулия обняла брата и долго не выпускала.
   - Ну, как живешь? - спросила она.
   - Хорошо, - ответил Томас. - Я живу хорошо. Он выговаривал слова
  невнятно, и все-таки их можно было разобрать. В отличие от других жертв
  болезни Дауна Томасу еще повезло: его толстый язык не был изборожден
  складками, не торчал изо рта и более-менее свободно ворочался во рту.
   - А где Дерек?
   - В приемной. У него гости. Он придет. У меня все хорошо. А у тебя?
   - Чудесно, голубчик. Просто замечательно.
   - И у меня замечательно. Я тебя люблю, Жюль. - Томас так и сиял. Только в
  присутствии сестры его обычная застенчивость пропадала. - Я тебя очень
  люблю.
   - И я тебя, Томас.
   - Я боялся.., ты не придешь.
   - Я ведь тебя не забываю, правда?
   - Правда. - Томас наконец отпустил Джулию и бросил взгляд на дверь. -
  Здравствуй, Бобби.
   - Привет, Томас! Выглядишь молодцом.
   - Правда?
   - Гадом