ругие состояли из нескольких сотен фотографий, которые
  образовывали аккуратные "строфы", или чаще из чередования нестройных "строк"
  - что-то вроде свободного стиха.
   Джулия взяла альбом, села в кресло у окна и принялась разглядывать новые
  "сочинения". Томас замер у стола и, волнуясь, не сводил с нее глаз.
   В "стихах" не прощупывался сюжет, картинки подбирались без видимой связи,
  и все же нельзя сказать, что в этой веренице образов не было ни складу ни
  ладу. Церковный шпиль, мышка, красавица в изумрудном бальном платье, луг,
  пестрящий маргаритками, банка ананасового сока, полумесяц, горка блинчиков,
  с которой стекают капли сиропа, рубины, сверкающие на черном бархате, рыбка
  с разинутым ртом, смеющийся малыш, монахиня за молитвой, женщина, рыдающая
  над изуродованным телом любимого на поле боя в какой-то богом забытой
  стране, цветастая пачка леденцов, вислоухий щенок, еще одна монахиня в
  черном одеянии и белом крахмальном апостольнике... В заветных коробках для
  вырезок лежали тысячи подобных картинок. Из них Томас и складывал свои
  "стихи". Бобби как-то сразу проникся прихотливой гармонией этих "стихов",
  ощутил зыбкую, неуловимую соразмерность, оценил бесхитростные, но веские
  сочетания образов, угадал их внятный, но непостижимый ритм. И за всем этим
  открывалось неповторимое видение мира - вроде бы немудреное, но никак не
  поддающееся осмыслению. С годами "стихи" Томаса становились все удачнее и
  удачнее,