Золт думал о матери, о лучших - теперь
  безвозвратно ушедших - годах своей жизни. Потом в голову полезли мысли о
  девочке, мальчишке и женщине, которых он убил вчера. Золт попытался
  вспомнить вкус их крови, но воскресить его в памяти так же явственно, как
  образ матери, не удалось.
   Включив ночник, Золт оглядел такую знакомую, такую родную комнату. На,
  обоях, на постельном покрывале, на жалюзи красовались бутоны роз, гардины и
  ковры были розовые. Темный стол красного дерева. Туалетный столик. Высокий
  комод. На подлокотники кресла-качалки наброшены два вязаных шерстяных платка
  - один цвета лепестков розы, другой - зеленый, цвета листьев.
   Золт прошел в ванную по соседству со спальней, запер дверь и проверил,
  надежно ли. Ванная освещалась только флюоресцентными панелями над раковиной,
  маленькое окошко под потолком Золт давным-давно закрасил черной краской.
   Золт погляделся в зеркало. Ему нравилось собственное лицо. Он пошел в
  мать. Те же светлые, почти белые волосы, те же голубые, цвета морской волны
  глаза. Только вот форма лица... У Золта оно топорное, крепко сбитое. Нет и
  намека на очаровательную миловидность матери. Разве что губы такие же
  пухлые, как у нее.
   Он разделся, стараясь не глядеть на свое тело. Крутые плечи, крепкие
  руки, широкая грудь, мускулистые ноги - это, конечно, здорово, но от одного
  вида половых органов его воротит. Он прямо заболевает. Чтобы не прикасаться
  к этому гнусному