Сестры не сводили с него
  глаз, будто в изгибе ногтя или в его лунке заключена вся мудрость.
   Из холодильника Золт достал кусок консервированного окорока, швейцарский
  сыр, горчицу, маринованные огурцы и пакет молока. Хлеб лежал в буфете. Золт
  отодвинул стул с решетчатой спинкой и сел за пожелтевший от времени стол.
   Когда-то столы, стулья и шкафы здесь сияли глянцевитой белизной, однако
  после смерти матери их ни разу не перекрашивали. С годами краска желтела,
  трескалась, углы и углубления покрывались серым налетом. Обои с цветами
  маргариток замусолились, кое-где отошли швы, а ситцевые шторы, пыльные и
  грязные, болтались как тряпки.
   Золт сделал себе два бутерброда с сыром и ветчиной и запил молоком прямо
  из пакета.
   Вдруг все двадцать шесть кошек, которые вальяжно развалились вокруг
  сестер, вскочили, направились к двери и чинно, одна за одной, вышли через
  отверстие в створке. Наверно, на двор. Лилли и Вербена не желают, чтобы весь
  дом провонял кошачьей мочой.
   Закрыв глаза, Золт припал к пакету молока. Жаль, что холодное. Когда оно
  теплое - комнатной температуры или чуть теплее, - оно по вкусу слегка
  напоминает кровь, только не такое терпкое.
   Минуты через две кошки вернулись. Вербена лежала на спине, положив голову
  на подушку и закрыв глаза. Губы ее беззвучно шевелились, словно она
  разговаривала сама с собой. Теперь она протягивала сестре другую руку, и
  Лилли продолжала самозабвенно обтачивать