узнавали всюду, где бы он ни появлялся.
   Он оставил недоеденным завтрак, расплатился и вышел. Поджилки у него
  тряслись, он чувствовал себя так, будто вот-вот упадет.
   Поразмыслив, Чейз направился к газетному киоску, чтобы купить себе книжку
  в бумажной обложке, но увидел такое количество собственных физиономий на
  полках с газетами, что тотчас торопливо ушел прочь.
   В винном магазине продавец в первый раз за много месяцев высказался по
  поводу масштабов закупки: мол, по его мнению, такому человеку, как Чейз, не
  следует столько пить. Разве что виски предназначается для вечеринки,
  предположил он и спросил, не пригласил ли Чейз гостей. Чейз соврал, что
  пригласил. ( Стремясь обратно, в пустынное уединение своей маленькой
  чердачной комнаты, он прошел два квартала по направлению к дому и вдруг
  вспомнил, что у него теперь есть машина. Чейз вернулся к ней, смущенный тем,
  что кто-то мог увидеть его замешательство, и когда уселся за руль, то
  почувствовал себя слишком взвинченным, чтобы вести машину. Он посидел минут
  пятнадцать, бесцельно просматривая технический паспорт, документы на
  владение и временные водительские права, потом завел мотор и поехал домой.
   Чейз не пошел в парк, чтобы поглядеть на девушек в обеденный перерыв,
  потому что боялся быть узнанным. Если бы одна из них подошла к нему и
  попыталась затеять разговор, он не знал бы, что делать.
   Возвратившись