у него из-под ног, и начни это объяснять, можно
  вообще все испортить.
   - Не можешь?
   - Нет.
   - Поиграем в ассоциации?
   Чейз кивнул, хотя страшился игры, к которой они часто прибегали, чтобы у
  него развязался язык. В ответах он всегда выдавал больше, чем ему хотелось.
  А Ковел играл не по правилам, называл слова быстро и напористо, сразу
  попадая в точку. И все-таки он сказал:
   - Давайте. Ковел начал:
   - Мать.
   - Умерла.
   - Отец.
   - Умер.
   Ковел поднял пальцы у него перед носом, как ребенок играющий в
  "кроватку".
   - Любовь.
   - Женщина.
   - Любовь.
   - Женщина, - повторил Чейз. Ковел, не глядя на него - он не сводил глаз с
  синего стеклянного терьера на полке, - сказал:
   - Не повторяйтесь, пожалуйста.
   Когда Чейз извинился (в первый раз поняв, что Ковел ждет извинения, он
  удивился: не предполагал, что в отношениях между психиатром и пациентом
  должно присутствовать чувство вины; с каждым новым извинением на протяжении
  месяцев он все меньше удивлялся тому, что предлагает Ковел), доктор сказал:
   - Любовь.
   - Девушка.
   - Это уловка.
   - Все - уловки.
   Казалось, это замечание удивило доктора, но не настолько, чтобы сбить его
  с жесткого курса, который он избрал. После недолгого молчания он повторил:
   - Любовь.
   Чейз вспотел, сам не понимая почему. Наконец он сказал:
   - Я сам.
   - Очень хорошо, - одобрил Ковел. Теперь обмен словами пошел быстрее,