себя и на собственное психическое состояние
  через странное искажающее стекло. Почти все симптомы его болезни были
  преувеличены так, чтобы заслуга Ковела в улучшении его состояния выглядела
  очевиднее. О неудачах Ковел умолчал, зато без зазрения совести приписывал
  себе методы лечения, которыми никогда не пользовался и о которых, вероятно,
  припомнил задним числом. Ковел изображал Чейза этаким мужчиной-ребенком,
  каким он якобы был до Вьетнама, писал о нем с совершенно неоправданным
  презрением. В конце концов растущее раздражение Чейза закончилось взрывом
  ярости; он запихнул листки обратно в конверт, завел машину и тронул с места,
  как никогда сильно желая собрать все данные о личности Судьи.
  
  ***
  
   Городской гражданский архив, разместившийся в подвальном этаже
  муниципалитета, являл собой образец деловитости. Контора, расположенная
  перед вереницей хорошо освещенных помещений хранилища документов, была
  маленькой и аккуратной: четыре шкафа с папками, три пишущие машинки, длинный
  рабочий стол, крошечный холодильник, комбинированный с электроплитой, два
  огромных квадратных письменных стола с такими же громоздкими стульями - и
  две одинаково внушительные пожилые женщины, которые ритмично колотили по
  клавишам своих машинок со скоростью пулемета. Свободного места в комнате
  почти не оставалось, только крошечный коридорчик у двери и проходы, ведущие
  от письменных столов