очего, мы собирались в театр, так что предстояла не
  совсем деловая встреча. Да и вообще эти интервью стали для меня чем-то
  большим, нежели просто работа.
   Я прислушался к советам своего компьютерного психиатра и пытался принять
  людское тепло. Мелинда делала встречные шаги - поцелуи, прикосновения,
  словно бы невзначай оброненные слова... Мне, жаждущему общения и
  человеческой теплоты, которыми я так долго был обделен, эти проявления
  чувств казались маленьким чудом, почти опьяняли. Возможно, я придавал всему
  этому гораздо большее значение, чем оно того стоило.
   Небо, опять свинцово-серое, сыпало снегом. Стояла настоящая зима, точно с
  рождественских открыток - белая, снежная и морозная. Где-то в вышине летал
  "Дрэгонфлай".
   - Обращалось ли ЦРУ с тобой плохо в другое время? - задала вопрос
  Мелинда.
   Черный микрофон растопырился над нами, как насосавшийся паук. Позади
  дивана, на котором мы сидели, шуршали бобины магнитофона, аккомпанируя моему
  рассказу.
   - Не так часто, как доктора, которые относились ко мне вовсе не как к
  человеку, а скорее как к некоему существу, которое нужно подгонять,
  заставлять и колоть. Я помню, однажды...
   - Подожди с воспоминаниями, - сказала она, перегнулась через спинку
  дивана, остановила магнитофон и отложила в сторону микрофон. - На сегодня
  достаточно. Если продвигаться слишком быстро, твой рассказ утратит
  эмоциональный колорит. Стремясь