Я чувствовал его лишенный индивидуальности интеллект
  внутри своего разума, он усиливал остроту моего восприятия и обогащал
  способности. Но это было единственное, что осталось от Ребенка.
   Я шел по коридору, не надеясь, что он слишком долго будет пустовать, а
  потому горел нетерпением узнать хоть что-нибудь о моем положении', прежде
  чем кто-либо меня увидит. Шел, цепляясь за стену, едва переставляя ноги. И
  когда впереди показался высокий человек в форме и вскрикнул в удивлении, я
  упал...
   А очнулся в той же самой комнате, в той же самой кровати, с поднятыми
  металлическими ограждениями. Однако кое-что изменилось. Комната была ярко
  освещена, возле кровати дежурила сиделка, седая матрона с приятным лицом, на
  котором отражалась крайняя озабоченность. У двери стоял часовой с
  расстегнутой кобурой на поясе. Зачем понадобились такие предосторожности,
  если я едва мог передвигаться, оставалось только догадываться. Морсфаген и
  врач в белом халате стояли справа от моей кровати и смотрели на меня. Во
  взгляде медика был профессиональный интерес. На лице Морсфагена читалась
  ненависть и звериная хитрость.
   - Добро пожаловать назад, - сказал генерал.
   - Я хочу пить, - выдавил я, осознав, насколько пересохло у меня в глотке.
   Сиделка подала мне воду, и я моментально всю ее выхлебал. Льдинки
  хрустели на зубах, ранили десны, и все же вода была прекрасна. Лучше
  дорогого вина.
   - Больше никакой воды,