мыльнулся. Закрыл дверь и пошел к лифтам в сопровождении
  темноволосого голубоглазого солдата шести футов четырех дюймов ростом. По
  дороге мы ни о чем не говорили - не потому, что испытывали обоюдную
  неприязнь, просто нам не о чем было говорить; мы напоминали физика-ядерщика
  и необразованного плотника, встретившихся на званом вечере, - они не смотрят
  друг на друга с высокомерием, но их разделяет пропасть, делающая невозможным
  нормальное общение.
   Харри ждал меня в холле, беспокойно теребя свою шляпу, и, едва двери
  лифта открылись, стиснул злосчастный головной убор своими сильными ручищами
  и решительно двинулся к нам. Он улыбался - и это была первая искренняя,
  дружественная улыбка, которую я увидел с тех пор, как очнулся в теле
  Ребенка.
   Я даже не пытался сдержать слезы. Очень уж любил этого неуклюжего,
  неряшливо одетого коротышку ирландца, хотя большую часть жизни скрывал эту
  любовь, может быть потому, что рано научился ненавидеть и презирать, чтобы
  защитить себя. Когда Харри вырвал меня из мирка ИС-комплекса и показал, что
  такое настоящая преданность, я не утратил своих опасений. Легче жить, не
  привязываясь к людям, чтобы позднее, когда тебе причинят боль, ты не
  доставил противнику удовольствия увидеть твои страдания. Но теперь мне не
  было до этого дела, и глаза мои повлажнели от слез - неосторожного
  свидетельства любви.
   Мы поспешили через холл к лифтам и спустились в подземный