араж, где
  дежурный подвел Харри его ховеркар, получил от него на чай и отступил в
  сторону. Мы выехали из огромного здания, озаренного множеством огней, и,
  только оказавшись на улице, вздохнули с облегчением, словно многотонный
  камень свалился с наших плеч. Лишь сейчас, оказавшись вне пределов
  досягаемости микрофонов, которыми начинены все государственные учреждения,
  мы обменялись первыми словами.
   - Ну, теперь расскажи мне обо всем, - попросил он, переводя взгляд с
  улицы, укрытой свежевыпавшим снегом, на меня. - Они не позволяли мне
  навещать тебя чаще раза в неделю.
   - Ты видел только плоть и кровь. Все это время я был внутри Ребенка,
  заперт в его разуме.
   - Так я и думал. Но эти, - он жестом указал куда-то назад, и на лице его
  отразилось отвращение, - эти смазливые мальчики в форме - я им не доверяю.
   - Они действительно не заботились о моем теле как следует. Желудок усох.
  А в остальном я в порядке.
   Он фыркнул.
   - Ну, рассказывай же!
   - Сначала ты. Я отсутствовал месяц и не имею ни малейшего понятия о том,
  что здесь происходило. Когда я уходил, едва не объявили войну. Китайцы и
  японцы перешли русскую границу, кажется, сбросили ядерную бомбу на город...
   Харри помрачнел и стал смотреть на дорогу, не говоря ни слова. На улице
  было темно, голубоватый свет фонарей и снегопад рождали странные призрачные
  видения. Машины проезжали очень редко.
   - Войну объявили через два дня, - наконец