имало мне
  настроения.
   Мы жили в век стремительного развития истории. За неделю могло случиться
  больше, чем за год в прошлые столетия. Все двигалось безостановочно,
  менялось, и мы оказались захвачены этим движением, унесены в бурное море,
  чтобы сгинуть в водовороте или быть выброшенными на неведомый берег.
   Я чувствовал, что мне суждено стать одним из утонувших. Военная машина
  знала мне цену. И даже после окончания войны я могу служить хунте, помогать
  угнетать тех, кто не понимает прелести военизированной нации. Я не знал,
  смогу ли этим заниматься - или стану одним из мятежников. Всю свою жизнь я
  дрейфовал от одного эмоционального срыва к другому, снова и снова
  захлебываясь в бурных волнах. А потом встретил Мелинду, и мой психиатр
  вылечил меня. Я впервые открылся миру, вкусил свободы и обрадовался ей. Мое
  сумасшествие в разуме Ребенка и долгий прорыв наружу нарушили наслаждение
  новообретенным покоем. А теперь, когда я вернулся и наше с Мелиндой
  счастливое будущее было в моих руках, весь мир попал в руки безумцев,
  которые грозили разорвать его на кусочки.
   Нет, я не мог утонуть. Я должен был подняться на гребень волны, спастись,
  чтобы спасти Мелинду. Черт бы их всех побрал вместе с их бомбами и войной!
   Пока мы ехали, я чувствовал, как нарастает во мне ярость; как она
  захлестывает мой разум, все мое существо. И понял, что недостаточно будет
  очутиться на гребне волны. Нас двоих,