кафчик без одной дверцы, несколько плохо отесанных скамеечек и
  здоровенный стол, весивший не меньше двухсот кило. Там и сям были
  разбросаны ящики без крышек, доверху забитые барахлом. На полу, кроме
  стружек, валялась всякая всячина, у которой и названия-то, наверное,
  никогда не было. Перешагивая через весь этот хлам, Ирвин подошел к
  закрытому ставнями окну и приоткрыл одну створку. В комнату ворвался
  яркий сноп света. Его глазам предстали сияющие вершины гор, а за спиной
  к проступавшим в темноте предметам добавились грязь и паутина. Тем не
  менее Ирвин бросился к ящикам и начал методично выбрасывать одну вещь за
  другой, нимало не смущаясь возможностью перепачкаться. Переходя от
  одного ящика к другому, он бурчал себе под нос какие-то слова, которые
  должны были, видимо, отражать его разочарование.
   В тот момент, когда в левом окне появилось лицо в горнолыжных очках и
  черной вязаной шапке, Ирвин быстро повернулся к нему спиной. Поэтому
  пришлось обойтись без вздрагиваний. Но если бы наблюдатель мог видеть
  бесовские искорки в глазах Ирвина, он не оставил бы ему времени на
  размышление.
   Ирвин продолжал свою довольно-таки пыльную работенку; жесты его
  становились все более яростными, а фразы нечленораздельными, временами
  переходящими в крещендо. При этом он и не подумал хоть разок обернуться
  к двери, будто ему было наплевать, стоит там кто-то или нет.