няла дыхание; он
  крикнул, потом еще и еще раз, но никто не откликался, ничего не появи-
  лось; только пушистенькая коричневая белка пробралась по мшистой коре
  упавшего дерева, уселась на его рюкзаке и смотрела на него блестящими
  черными глазками.
   И вот жижа дошла до шеи, густые коричневые испарения били в нос, топь
  неумолимо сжимала ему грудь, и вскрики его становились все тише и судо-
  рожнее. Порхали, пищали, ссорились птицы, лучи солнечного света с прозе-
  ленью, словно патина на меди, пробивалась сквозь листву, а жижа подня-
  лась уже выше подбородка. Один, он умрет один, он открыл рот, чтобы
  крикнуть в последний раз, но не смог, потому что жижа потекла в рот,
  просочилась тонкими струйками между зубов, протекла по языку, он уже
  глотал эту жижу и крикнуть не мог...
   Джонни очнулся в холодном поту, его бил озноб, в руках был зажат тую
  свернутый шарф, дышал он учащенно и с трудом. Он бросил шарф на пол, где
  тот свернулся белой змеей. Больше Джонни к нему не притронулся. Отец
  вложил его в пакет и отослал назад.
   Но наконец-то писем и бандеролей, слава богу, стало меньше. Чокнутые
  нашли новый объект для публичного и тайного поклонения. Газетчики не
  просили больше дать интервью, отчасти потому, что номер телефона был из-
  менен и не значился в справочнике, отчасти потому, что все это уже стало
  историей.
   Роджер Дюссо напечатал длинную и злую статью в своей газете, где он
  был редактором отдела