ечто единое.
   И пришло что-то еще: ощущение того, что он изменился. Это ощущение не
  нравилось Джонни. Он не доверял ему. Джонни считал, что любое изменение
  ни к чему хорошему не приводит. Оно предвещает, думал он, лишь печаль и
  плохие времена. Джонни вступил в темноту, обладая всем, теперь же он
  чувствовал, что выходит из нее, не имея абсолютно ничего, - разве только
  в нем появилось что-то странное, незнакомое.
   Сон кончался. Что бы это ни было, оно кончалось. Комната была теперь
  вполне реальна, почти осязаема. Голоса, лица...
   Он собирался войти в комнату. И вдруг ему показалось, что он хочет
  только одного - повернуться и бежать, скрыться в этом темном проходе
  навсегда. Ничего хорошего его там не ожидало, но все же лучше уйти на-
  вечно, чем проникнуть в комнату и испытывать это новое ощущение печали и
  грядущей утраты.
   Он обернулся и посмотрел назад - да, так и есть: в том месте, где
  стены комнаты становились цвета темного хрома, позади стула, незаметно
  для входящих и выходящих светлых фигур, комната превращалась в проход,
  уводивший, как он подозревал, в вечность. Там исчез тот, другой голос,
  голос...
   ТАКСИСТА.
   Да. Теперь он все вспомнил. Поездку на такси, водителя, поносившего
  сына за длинные волосы, за то, что тот считал Никсона свиньей. Затем
  свет четырех фар, двигавшихся по склону, - две пары фар по обе стороны
  белой линии. Столкновение. Никакой боли, лишь мысль о том, что ноги