и
  прислушиваясь к ровному гудению пылесоса. Когда Джон покончит с ков-
  ром, он перестелет белье. Потом вытрет пыль. Потом уйдет. Лучше бы он
  не уходил - ей вдруг так захотелось услышать его голос!
   Раньше она отсиживалась в ванной до его ухода; был случай, когда он
  выключил пылесос, постучал к ней в дверь и обеспокоено спросил:
   - Подружка? Ты как там? Может, тебе плохо, а? В его голосе было
  столько доброты - простой, безыскусной, от которой ее здесь давно оту-
  чили, - что она с большим трудом придала своему голосу твердость, ибо
  в горле уже стоял комок:
   - Нет... все хорошо.
   Пока она гадала, пойдет ли он дальше, попытается ли влезть к ней в
  душу, как это делали другие, он отошел от двери и снова включил свой
  пылесос. Она даже была немного разочарована.
   В другой раз она вышла из ванной комнаты, когда Джон мыл пол, и тут
  он сказал, не подымая головы: - Осторожно, пол мокрый. Смотри не рас-
  шибись. Всего несколько слов, но как они ее растрогали - его заботли-
  вость, грубоватая, без затей, шла не от ума - от сердца.
   В последнее время она все чаще выходила из своего укрытия, чтобы
  понаблюдать за ним. Понаблюдать... и послушать. Изредка он спрашивал
  ее о чем-нибудь, но его вопросы не таили в себе угрозы. И все-таки она
  предпочитала не отвечать - принцип есть принцип. Однако Джона это не
  смущало. Он себе продолжал говорить. Об успехах в кегельбане, о своей
  собаке, о сломавшемся телевизоре,