руки, она двинулась на его голос.
   Рэйнберд, услышав ее шаги, невольно усмехнулся - жестко, злорадно -
  и тотчас прикрыл рот ладонью - на случай, если свет вдруг опять вспых-
  нет.
   - Джон?
   Стараясь изобразить в голосе неподдельную муку, он выдавил сквозь
  усмешку:
   - Прости, подружка. Просто я... Это темнота... я не могу в темноте.
  После того как они держали меня в яме.
   - Кто?
   - Конговцы.
   Она была уже совсем рядом. Он согнал с лица ухмылку, вживаясь в
  роль. Страх. Тебе страшно, с тех пор как вьетконговцы посадили тебя
  однажды в темную яму и держали там... а перед этим один из них снес
  тебе пол-лица... и сейчас ты нуждаешься в друге.
   Отчасти роль была невыдуманной. Оставалось лишь убедить девочку в
  том, что его волнение - как бы не упустить счастливый случай - объяс-
  няется ничем иным, как отчаянным страхом. И все-таки было страшно -
  страшно завалить роль. В сравнении с этим выстрел ампулой оразина ка-
  зался детской забавой. Она ведь чует за версту. По лицу его градом ка-
  тился пот.
   - Кто это - конговцы? - спросила она почти над ухом у Рэйнберда. Ее
  рука скользнула по его лицу и тут же попала в тиски. Чарли охнула.
   - Эй, не бойся, - прошептал он. - Я только...
   - Вы... больно! Вы делаете мне больно.
   Вот! Этого он и добивался. Судя по тону, она тоже боится, боится
  темноты и его боится... но и тревожится за него. Пусть почувствует,
  что он хватается за соломинку.