ди Джона.
   Джон трижды рисковал своим местом, передавая записки ее отцу, и,
  чувствуя собственную вину, Чарли старалась доставить Джону удовольст-
  вие. Он и ей передавал известия об отце: с ним все в порядке, он рад,
  что и с Чарли тоже, и еще - он участвует в серии тестов. Это ее огор-
  чило, но она уже была достаточно взрослой, чтобы понимать, по крайней
  мере отчасти, - то, что нехорошо для нее, может быть хорошо для отца.
  А что хорошо для нее, начинала думать она, лучше всего знает Джон. Его
  бесхитростная, несколько забавная манера говорить (не успевает изви-
  ниться, как уже опять выругался - вот умора) действовала на нее безот-
  казно.
   После того разговора он больше не советовал ей что-либо поджигать,
  ни разу за десять дней. На подобные темы они теперь говорили шепотом,
  на кухне, где, сказал он, нет "жучков". Но вот однажды он спросил:
   - Ну что, Чарли, ты больше не думала насчет их предложения? - По ее
  просьбе он отставил "подружку" и стал звать ее по имени.
   Ее охватил озноб. После событий на ферме Мэндерсов от одной мысли о
  поджоге ее начинало колотить. Она вся напрягалась, руки леденели; в
  докладных Хокстеттера это называлось "умеренной фобией".
   - Я уже говорила, - ответила она. - Я не могу. И не буду.
   - Не могу и не буду - разные вещи, - возразил Джон. Он мыл пол -
  очень медленно, чтобы не прекращать разговора. Пошваркивала швабра. Он
  говорил, почти не шевеля тубами, будто каторжник