горят, только не трогай лошадей, пожалуйста, не трогай лоша-
  дей)
  все это время?
   Когда она утром проснулась, ночные страхи, и растерянность, и боль
  от сознания, что ее предали, уже переплавлялись со всей неизбежностью
  в гнев - твердый и пылающий, как алмаз.
   Пусть только попробует помешать нам в среду, повторяла она про се-
  бя. Пусть только попробует. Если все это правда, пусть только посмеет
  показаться нам на глаза.
  
   Ближе к обеду открылась дверь, и Рэйнберд вкатил свою тележку со
  шваброй, полиролями, губками и тряпочками. Полы его белого халата раз-
  вевались.
   - Привет, Чарли, - сказал он.
   Чарли сидела на кушетке и разглядывала книжку с картинками. Она
  подняла глаза - бледненькая, неулыбчивая... настороженная. Кожа обтя-
  нула скулы. С опозданием улыбнулась. Не ее улыбка, подумал Рэйнберд.
   - Привет, Джон.
   - Вид у тебя сегодня, Чарли, ты уж меня извини, неважнецкий.
   - Я плохо спала.
   - Правда? - Он был в курсе. Этот болван Хокстеттер закатил формен-
  ную истерику по поводу того, что ночью температура в ее комнате подня-
  лась на пять или шесть градусов. - Бедняга. Из-за папы?
   - Наверно. - Она захлопнула книжку и встала. - Пойду полежу. Даже
  разговаривать неохота.
   - Ложись, ясное дело.
   Он проводил ее взглядом и, когда дверь в спальню закрылась, отпра-
  вился на кухню набрать воды в ведро. Странно она на него посмотрела. И
  улыбнулась странно. Все это ему не понравилось.