минанием о каком-то ночном кошмаре.
   - Я не соврал тебе про это. - Он поднес руку к лицу. Его пальцы
  легко, почти любовно ощупывали шрамы на подбородке, до мяса содранную
  щеку, выжженную глазницу. - Да, я переиначил правду. Не было ни ямы в
  земле, ни конговцев. Меня оприходовали свои. Потому что они были такое
  же дерьмо, как эти.
   Чарли не понимала, не могла вникнуть, о чем он. Голова у нее шла
  кругом. Разве он не знает, что стоит ей захотеть, и он превратится в
  хрустящий хлебец?
   - Но все это дело десятое, - сказал он. - Все, кроме нас с тобой.
  Между нами должна быть ясность. Полная ясность. Больше ничего. Чарли.
   Внутренний голос подсказывал ей, что он говорит правду, - но за его
  словами лежит еще другая, скрытая правда. То, чего он не договаривал.
   - Поднимись ко мне, - сказал он, - и мы здесь все обсудим. Это был
  своего рода гипноз. И отчасти телепатия. Она ведь догадывалась о той,
  скрытой правде, однако ноги сами несли ее к лестнице, что вела на се-
  новал. Нет, не о каких-то там обсуждениях он ей сейчас говорил. Он го-
  ворил о том, что надо разом со всем покончить. С сомнениями, горечью,
  страхом... с искушением зажигать костры один другого больше, пока не
  случится непоправимое. При всем безумии, при всей своей извращенности,
  слова этого человека убеждали ее в том, что он ей предан, предан как
  никто. И... да, это правда, в глубине души она желала этого. Желала
  конца и освобождения.