образованность, а незнание синусов и альдегидов, ценится среди сверстников-подростков гораздо выше прочих, именно эти опыты их наиболее привлекают. Однако, ушлый Ирчик столь разумные доводы проигнорировала, пошла на принцип и устроила настоящий крупномасштабный скандал с истерикой, выпученными глазами и симулированным сердечным припадком. Аж скорая приезжала откачивать!
   В довершении всех бед, наглая ученица оказалась дальней родственницей Лакьюнова, и не какого-нибудь банального однофамильца, а того самого, который на самом наверху заседает. А это уже политика, а не хухры-мухры! Тут обычным выговором не отделаешься...
   Ганин и не отделался. Отнюдь. Впрочем, уволенный не по собственному желанию, а гораздо хуже, он не жалел ни о скверной формулировке, ни о чем-либо другом, ибо эта подлая девка являлась самой настоящей Тварью. Да такой, которой еще никогда по земле не ползало. Именно Ирчик сочинил мерзкий бездарный стишок, вскоре размноженный на облупленных стенах женских туалетов всех четырех школьных этажей: ГАНИН-ПОГАНИН УЧИТ НАС БИОЛОГИЧЕСКОЙ ДРЯНИ САМ ИДИОТ, КОЗЕЛ И ДУРАК ПЬЕТ НАШУ КРОВЬ, КАК ВУРДАЛАК
   Ганин специально приходил в школу в выходные дни с ведерочком краски замазывать эти паскудные строчки. Однако, с началом учебной недели строчки неумолимо и фатально возобновлялись. Иногда даже в черной траурной рамочке и с совершенно неостроумной подписью: Чарльз Дарвин. Из поэмы об уроде Ганине.
   Бывало и так, что его академическую фамилию рифмовали не просто с Поганиным, а с Препоганиным, а дурака заменяли на слово схожее по звучанию, но более обидное, матерное. Эти лексические изменения, как учитель экспериментально заметил, происходили именно тогда, когда Ирчик получала очередной железный двояк.
   И ведь однажды он почти схватил эту Тварь за руку на месте преступления, но, увы, почти. А ведь казалось, все уже на мази:
   Краем глаза увидев, как Ирчик достает из портфеля