ак и не научился, да и что он, музыкантишко какой-нибудь захудалый, но таким душераздирающим звукам, которые он умудряется извлекать из инструмента, и потусторонним силам поучиться бы не грех. Даже мамаша, его полуглухая мамаша, вынужденно слушая эту какофонию, умоляла не в меру разыгравшегося сыночка:
   - Ну пожалуйста, Ганюша, ну перестань дудеть! Ну сил никаких больше нет слушать эту...
   У тайника в леске Ганин посидит часок-другой, на звезды вечные посмотрит, подождет, пока вредная Кларка не помянет всю нечисть и не уляжется спать. Вспомнит он многочисленные детские обиды, чтобы злее быть, и, со стороны кладбища, прокрадется обратно к дому. Но уже не Ганин это крадется, а страшное-престрашное чудовище. Вот оно подбирается к окну, за которым мирно посапывает ничего не подозревающая Кларка и скребется, скребется, тихо-тихо подвывая.
   (- снится ли это? вроде - да, а вроде и нет нет, там кто-то есть за окном, там определенно кто-то есть!)
   А потом коварный Ганин зажигает фонарик. Тусклый и призрачный свет пробивается сквозь ночной туман, а чудище медленно-медленно поднимает свою когтистую лапу и начинает скрести уже по пыльному стеклу, не меняя тональности:
   - Клара, Клара...
   Потом следует диковатый пассаж на губной гармошке, словно кому-то горло перерезали. А потом снова:
   - Клара, Клара...
   Да, одного этого должно с лихвой хватить, чтобы сестра не просто описалась со страху, но и обделалась. Фу! Впрочем, только этим злопамятный Ганин, конечно, не ограничится - уж слишком недостаточная компенсация за столько лет страха и позора.
   И вот уже оживший трупяк становится на лестницу, заранее принесенную под окошко и заглядывает в комнату, где дрожащие руки уже наверняка зажги тусклый ночник, и отдернули шелковую-шторку, отделяющую кровать от комнаты. Наверняка нашарили на тумбочке очки и. Ах, какой музыкой раздастся в ушах ее дикий крик! Это будет ничуть не хуже