ю артерию и начал пить, растягивая удовольствие.
   Машка едва заметно вздрогнула, но не проснулась, а все глубже погружалась в свой последний сон. Почему-то в ее памяти всплыло ведро с парным молоком, которое десятилетняя девчонка случайно опрокинула себе на платье. Ее ругали за неловкость, а она стояла, вся пропитанная пахучим парным молоком, и безутешно плакала. Ей было очень, ей хотелось убежать из этой деревни, куда глаза глядят. Вот и убежала.
   Тем временем сверток зашевелился и приоткрыл любопытные глазки:
   (- этот странный дядька с глазами филина, он делает что-то нехорошее с мамкой, что-то предосудительное, с другой стороны, на сексуальное насилие не похоже, на романтическое знакомство тоже. нет, кричать пока воздержусь, пусть там сами разбираются)
   Йон не сомневался, что крохотная девочка сейчас закричит. Тогда ему придется нарушить вековой закон, и убить ее, выпить ее кровь. Но ребенок молчал. Казалось, малышка все понимала и со всем соглашалась, нехотя, но соглашалась. Йон изрядно удивился, а способность к удивлению никогда не относилась к фамильной черте семейства Дракулы.
   Скоро все было кончено. Йон поцеловал Машку в побледневшие, обескровленные губы, довольно рыгнул, отодвинул тело от плеча и прислонил к спинке скамейки. Встал, чтобы уйти, но неожиданный импульс заставил вернуться к оставленному младенцу. Словно что-то почувствовал. Ион пристально посмотрел в маленькие глаза и какая-то мистическая связь установилась между ними. Потом подхватил корзинку и скрылся в темноте бульвара.
   Машка так и осталась сидеть, прислонившись к спинке скамейки, из которой было выломано большинство досок. Казалось, она просто тихо и безмятежно уснула. Прохладный вечерний ветер развевал ее волосы и кленовый лист, вовсе не из числа гонцов приближающейся осени, ибо только-только заканчивался май, а из имевших счастье умереть молодым, запутался в них. Как блеклая бабочка в золотой