Мало ли что набросают?! Еще чего - пакость всякую трогать! А если это бомба или...
   Увы, жестокие воспоминания дружно наплевали на его желания. Они не просто медленно приходили, но и протрезвляли, а вместе с трезвостью к горлу подкатывала удушающая тошнота, комом перекрывавшая дыхание. Василь напрягся и, после нескольких спазматических движений, остатки праздничного ужина зеленой блевотиной хлынули на брюки и рубашку. Голова прояснилась, в том числе и от тошнотворного запаха, мгновенно заполнившего убежище, и дальше стало бессмысленно притворяться и неумело лгать самому себе - он вспомнил все, в мельчайших деталях:
   (- проклятый медальон, ради тебя я убил! ради тебя... боже, что это со мной?!)
   Глаза Василя уже привыкли к темноте, к тому же, из-под тела Ганина, ничком привалившегося к стене, явственно пробивался какой-то красноватый свет. Дрожа от ужаса и отвращения, преодолевая неодолимое желание зажмуриться, Василь перевернул тело. На полу, в луже запекшейся крови, лежал будущий козырь его коллекции. Каменное сердце, сжатое стальной ладонью, излучало призрачное бордовое сияние. Зловещие блики ползли по стенам, то рисуя причудливые узоры, то сливаясь в одну яркую точку, то образуя пятно-воронку, в которой "летали" тени каких-то уродливых птиц или летучих мышей. Он жил, этот чертов камень, он дышал, он издевался.
   Василь схватил амулет, и, словно спортсмен-дискобол, метнул в сторону полочки с человеческим черепом, который, нагло оскалившись, с видимым удовольствием зрителя и ценителя осматривал сцену и актеров. Казалось, будь у него руки, так и зашелся бы в аплодисментах, а будь голос, заорал бы бис! Амулет, с завидной меткостью для такой темноты и такого состояния, попал прямо в дырявый лоб и череп разлетелся на кусочки, словно старый цветочный горшок. Полусгнившая челюсть отскочила и, как беременная лягушка, запрыгала к ногам Василя. Он уверенно наподдал ей ногой:
   - Так-то