прятать зажигательный снаряд в укромном месте. Авось и пригодится, воды напиться.
   Довольный, что быстро умиротворил и утихомирил Голос, хотя и дорогой ценой, Василь .остановился перед люком. Уже собирался достать ключ, да заметил, что замок сбит, а крышка слегка отодвинута вбок:
   (- солдатики поработали? или рабочие?)
   И тут неприятно осенило, да не крестом, а исподволь подкравшейся мыслью:
   (- все-таки продал святой отец, как есть, продал, падла в рясе, Иуда. сразу его жирная рожа не понравилась - небось, не на подаяниях такую ряху отъел...)
   А если продал, значит его уже ждут. Страшно? Не очень, хотя ясно, чем грозит обвинение в убийстве. Не зря же он на тюках макулатуры УК целую неделю штудировал! Десятку вкатят, не меньше. Дерьмово, конечно, но наплевать! В его положении, как в песне - что воля, что неволя, все. едино. А все потому, что он устал от бродяжничества, от убежища, от постоянных мыслей о Ганине, от Голоса, от своих страхов. Очень устал. Вот и продолжение его печальной истории, которое он никак не мог самостоятельно придумать:
   Уткнуться лицом к шершавой стенке тюремной камеры и уснуть, и не думать каждый день о куске хлеба, ни о чем не думать. Не расстреляют же!
   Обречено вздохнув, Василь отодвинул крышку люка и начал спускаться по узкой лестнице:
   (- вот сейчас заорут Стоять! ослепят фонариками, ткнут в бок пушкой и защелкнут наручники, вот и наказание безо всякого бога...)
   Но глаза никто не слепил и дулом не стращал. Василь боязливо ступил на пол коллектора и прошел несколько метров по направлении к двери. Вроде, никого. Никого не было и в убежище. Все так же тлела керосинка, все так же капала из крана ржавая вода.
   (- ну и ну! один раз чуть в ад не собрался, сейчас тюремную камеру за благо почел, да не узнает никто! священник, конечно, сдрейфил, но и доносить не станет.)
   И вдруг Василь увидел эти глаза, огромные глаза, которые