есконечность. Там бесновалась страшная буря, вспыхивали яркие серпы молний и грохотал гром, а здесь царило ледяное безмолвие.
   Йон не двигался, боясь даже вдохнуть, ибо прекрасное видение могло исчезнуть. Остановись, мгновенье!
   Мириам подошла к брату почти вплотную и протянула руку, словно хотела дотронуться, словно тоже не верила в реальность происходящего. Ее лицо глядело умиротворенно и равнодушно, но глаза оставались закрыты. Что там, во взгляде - любовь, укоризна, затхлость могилы, ожидание встречи или предупреждение? Этого Йон не знал. Он одновременно хотел и боялся взгляда оттуда и протянул руку навстречу прозрачным пальцам.
   Господи, как же хрупок мир наших иллюзий, как эфемерен - только тронь, и рассыпется в тысячи крохотных искорок, в миллионы невесомых песчинок. Дневные призраки нежнее и капризнее лунных, им требуется так мало, чтобы исчезнуть. Мириам растаяла, как прекрасный сон, не удержанный памятью, мимолетная и призрачная, секундная радуга после всемирного потопа.
   А вокруг Йона все так же шумела выставка, и какой-то интеллигентного вида мужчина средних лет в дешевых запонках на дорогом пиджаке, ожесточенно доказывал своей молоденькой и симпатичной спутнице:
   - Все это подделка и фальсификация. Чтобы нас ротозеев, дурачить да облапошивать.
   Спутница откровенно зевала. Ей были не интересны ни выставка, ни разоблачения дотошного кавалера. Ей очень хотелось гавайской пиццы. Именно гавайской, с ананасами.
   Йон отошел от Ладони и помотал головой, словно стряхивая остатки наваждения. Огляделся по сторонам, но особого интереса к нему никто не высказывал. Ведь все произошло только в его мозгу!
   Оставшуюся часть экспозиции он осматривал уже невнимательно, быстро перескакивая от одного экспоната к другому. Потом не выдержал и снова подошел к Ладони:
   (- сестра, если слышишь меня, дай знак)
   Никаких знаков не было, если не считать любознательного