ударом клюв пробил висок и кровь просто захлестала:
   (- да в ней можно захлебнуться!)
   Нет, захлебнуться можно в воде. Отмычка пробовал орать, но вместо этого лишь набрал полные легкие тухлой вонючей жидкости, именуемой речной водой. Пробовал махать руками, да что толку! Чертову птицу жалкими потугами не испугать, на то она и чертова. На то она так хорошо разбирается в своем гнусном ремесле.
   Последние силы покидали Отмычку, таяли, как крупинки сахара в крутом кипятке. Он все еще отчаянно барахтался, еще пробовал звать на помощь, но уже вяло и неубедительно. Вероятно, внутри успел включиться какой-то саморазрушительный механизм, без устали твердивший:
   (- ты не выплывешь, ты никогда не выплывешь. говоришь, все время сухим из воды выходил? - из этой не выйдешь, возьмешь и утонешь)
   Отмычка медленно уходил под воду. Его рабочий глаз смотрел в эту мутную черную субстанцию, ибо знал - это последнее, что ему суждено увидеть в своей ни за грош пропавшей молодой жизни. Казалось, он не хотел пропустить ничего - вдруг проплывет какая-то щепка или рыбка. Вся эта сущая ерунда неожиданно приобрела удивительную ценность, но нет. Вода оставалась столь же непроглядной, как вечная ночь, которая уже изготовилась его поглотить.
   Удивительно, какие глупости приходят к нам в голову в последние секунды жизни - ничуть не умнее тех, что приходили все долгие годы до того. Вот и последней мыслью утопающего промелькнуло не совершенно банальное в столь плачевной ситуации:
   - Господи, грешен! Помилуй меня!
   а прикольная фраза, услышанная от кореша на пышных похоронах пожилого авторитета, словившего третий и последний инфаркт верхом на своей молодой любовнице, студентке Гнесинки:
   (- отыгрался хер на скрипке!)
   А потом наступило... Нет, этого я уже не знаю. Скорее всего, потом не наступило ничего.
   Сделав прощальный круг над последними кругами в том самом месте, где'бесславно