и о побеге и послушно шли к своей смерти в "столовой" Келеда. Столь достойный подарок не делают из вежливости, по крайней мере, такие люди, но граф недолго гадал, что же нужно посетителю. Еще поднимаясь по лестнице в гостиную, Надсади начал пространную речь, видимо, заранее подготовленную и неоднократно проговоренную:
   - Граф, вы знаете, я знатен и богат. Я дожил до 45 лет, я поборол фамильный недуг - чахотку, от которой умерли все мои родственники в весьма юном возрасте. Я, с помощью чудодейственных мазей, справился с дикими мигренями и приступами эпилепсии. Но во мне, словно кол в сердце, сидит никому не известная болезнь, от которой я слабею день ото дня. Жизнь уходит, как вода сквозь решето и никакие ухищрения не способны ее удержать. Мне очень страшно.
   Это признание не произвело на графа ни малейшего впечатления. Он равнодушно пожал плечами.
   - Участь всех людей...
   - Людей - да. А я хочу стать одним из вас и жить вечно!
   - Вечно не живет никто. Даже мы.
   - Хорошо, пусть не вечно. Пусть еще сто, двести лет Пусть еще несколько
   - Зачем?
   - Зачем??? Вам, видимо, не понять того, кто чувствует в спину ледяное дыхание могилы.
   - Возможно, и не понять. Но о вашей жестокости и о количестве жертв ходят легенды, неужели так страшно умирать? Или боитесь расплаты на том свете?
   Надсади криво усмехнулся, обнажив в черной дырке рта почти до корней раскрошившиеся зубы:
   - Умирать страшно всем, а что касается жертв... То и вы ведь не херувимы с крылышками.
   Но граф даже не усмехнулся весьма удачной шутке. Даже не улыбнулся:
   - Это наша судьба, это наш крест, это дано нам свыше. Людям, насколько я понимаю, дано другое.
   - Мы говорим не о людях вообще, мы говорим обо мне. Считайте меня ошибкой природы, я родился не тем, кем должен. Ведь и вы такой не от рождения.
   - Да, наверное.
   - Значит, ошибку можно исправить...
   - Возможно,