стей.
   - Может и убивал - рыбаков во время грозы, и все думали, что они перевернулись в лодках и утонули. Убивал охотников в лесу, и все думали, что их задрал медведь или дикий вепрь. Если кто и сомневался в истинных причинах смерти, прямых доказательств моей вины не было - я аккуратно прятал тела, а не выставлял на всеобщее обозрение. Я не позволял себе столь явного вызова.
   Раду молчал, равнодушно пожимая плечами и опять заговорила Мириам. Ну и голос у нее, как из могилы:
   - Итак, во-первых, ты еще не успел проголодаться, да и не думаю, что кровь наших крестьян вкуснее чем у тех, из столовой. А во-вторых, Эмиль доложил, что говорят в деревне - тела разорваны крюком и земля рядом просто пропитана кровью. Мы знаем, для чего ее пьем - чтобы жить. Объясни, зачем ее проливать. Что, пшеницу удобряешь?
   - Я разобью этому доносчику голову. Все равно бестолковая, как пустой горшок. Разобью, на мелкие черепки!
   - Разбей, он твой холоп, но не за это. Эмиль абсолютно прав, рассказывая о настроениях в деревни, о слухах и сплетнях. Отец уже пережил однажды крестьянский бунт и очень не хочет повторения. И мы не хотим.
   - Мириам, о каком бунте ты говоришь?! Этих деревенских храбрецов хватит столбняк от одного моего взгляда.
   По мере разговора, старый граф все больше мрачнел. Он являлся весьма консервативным и педантичным в мыслях и пристрастиях, ибо те устои и правила, которые исповедовал, не передавались из поколения в поколение, размываясь по дороге. Они вошли в него вместе с кровью, давшей бессмертие и магическую силу, и со своей кровью граф передал их детям. Надеялся, что передал. Увы! Многое из того, без чего он не мыслил своего существования, оказалось утрачено потомками, а значит, извечного конфликта не избежала даже такая семья. Лишь Мириам редко огорчала отца, а сыновья, особенно старший, с каждым годом все больше и больше демонстрировали неприятную независимость суждений