е обожгло ее нежную кожу - ведь на свою кровь он не поскупился.
   Однако, снаружи все тихо, а барон прямо-таки сияет, насколько это возможно в его нынешнем положении:
   - Вот видите, мне удалось!
   Уж не скрыт ли в этом какой-то хитрый обман, может девушку просто спрятали от солнца, но даже беглого взгляда из-за штор достаточно, чтобы убедиться в честности эксперимента. Чудеса, да и только!
   - Можно приводить обратно?
   Йон кивает.
   Девушку заводят внутрь комнаты, живую и невредимую. И, как кажется Йону, еще более зовущую его... Что? Уж конечно, не плоть. Неужели, душу?!
   Барон же откровенно ликует. Сейчас этот отвратительный душегуб похож на мальчишку, которому удалось обогнать более старших ребят или выловить рыбу большую, чем у отца.
   - Локкус действует, действует. Я так и знал, так и знал, он не подведет меня! Пусть в последний миг, но не подведет. Теперь ваша очередь выполнять обещание, я достоин вечной жизни.
   Словно для поцелуя - а так оно и есть, Надсади выставляет вперед свои сухие губы, испещренные черными кровоточащими трещинами. Одновременно с этим глаза его медленно закатываются. Он еще пытается что-то говорить, но речь становится уже совсем неразборчивой, а из черной дырки рта пульсирующими ручейками течет отвратительная коричневая слюна. Страшные спазматические судороги периодически сотрясают тщедушное тело и оно криво подпрыгивает на огромной кровати. Прокаженный, хотя и без струпьев. Жалкое зрелище!
   - Йон, что же вы медлите?
   (- еще чего!)
   - Йон, ну что же вы медлите?
   Что он медлит? На это легко ответить: он не желает одаривать Надсади бессмертием, вдобавок, необходимых трех-четырех дней на переход в другое состояние у того в запасе уже нет. Он переходит прямо сейчас - от жизни к смерти. Туда и дорога.
   За всем происходящим внимательно наблюдает Тодо, единственный слуга, полностью посвященный и в обстоятельства дела,