акие-то звуки. Инстинкт самосохранения, свойственный вампирам не меньше чем людям или животным, превратил Мириам в птицу, которая начала прорываться к выходу. Крылья обгорали, огонь скакал по перьям, страшная боль пронизывала все ее существо, но где-то через двадцать пять страшных и тяжелых метров, показалась дверь в гостиную. К счастью, открытая. Не раздумывая, Мириам полетела вперед, туда, где толпились какие-то люди, которых она сначала приняла за слуг, и где... О, нет! Сквозь ранее наглухо заделанные окна вся гостиная была залита ярким солнечным светом. Убийственным светом.
   В нее начали стрелять, хотя и не прицельно, но со всех сторон. Увертываясь от града пуль, Мириам неожиданно оказалась прямо в центре яркого светового конуса. Ослепленная, она начала беспорядочно метаться по залу, словно на острые шипы натыкаясь на все новые и новые световые потоки и все больше слабея. Последний раз взлетев под потолок, она рухнула прямо на клавиши фисгармонии, издав последний аккорд, соскользнула на пол и начала рассыпаться, как песок, таять, как снег. Очень скоро в маленькой кучке пепла лежала лишь Ладонь. Чья-то рука потянулась к талисману, воровато его схватила и. слегка обжигая пальцы, спрятала под рубашку.
  
  ЙОН НА ПЕПЕЛИЩЕ
  
   Беспрепятственно выехав за высокие стены замка Сатура, четверка коней под умелым руководством кучера Матея во весь опор понеслась к Тырговиште. В карете, подскакивающей на каждой кочке и куда не проникает ни лучика света, сидит Йон, прижимая к груди поистине бесценный дар - графин из голубого хрусталя, доверху наполненный если и не Локкусом, то средством, сотворившим чудо прямо у него на глазах. Периодически он наклоняется к своему второму недавно обретенному сокровищу, девушке Валерике, и целует ее в губы. Целует, как влюбленный вампир. Йон счастлив.
   Потихоньку смеркается. Значит, Йону теперь можно расслабиться, ибо днем любая неприятность на дороге весьма чревата.