овское кресло, начала:
   - Эдди...
   Она отлично знает, что я ненавижу, когда меня называют Эдди. Полное мое имя - Эдмунд Мэддокс Барбаросса. Я ничего не имею против имени Эдмунд, ни против имени Мэддокс, в годы юности меня называли даже Ох, <Ох (англ.) - бык.> и я отнюдь не находил это оскорбительным. Но Эдди? По моему разумению, Эдди - это тот, кто способен ходить. Тот, кто способен заниматься любовью. Так что я ничуть не похож на Эдди.
   - Опять ты за свое? - буркнул я.
   Мариетта откинулась на спинку отчаянно заскрипевшего кресла и злорадно улыбнулась.
   - Знаю, тебя это раздражает, - сообщила она.
   Должен заметить, весьма типичный для Мариетты ответ. Она - воплощенное упрямство, хотя, глядя на нее, этого не скажешь. Я не собираюсь восхвалять прелести своей сводной сестрины (достаточно того, что многочисленные подруги Мариетты превозносят ее до небес), но признаю, что она красивая женщина по любым меркам. Когда она улыбается, то немного напоминает отца, в ее улыбке тоже есть что-то плотоядное. Но когда лицо Мариетты спокойно, она выглядит истинной дочерью своей матери, Цезарии; если она задерживает на тебе полный невозмутимой уверенности взгляд из-под лениво опущенных век, то взгляд этот кажется почти осязаемым. Она невысокая, моя Мариетта, - без каблуков немногим более пяти футов, и теперь, утонувшая в громадном кресле, с бесхитростной улыбкой на устах, она напоминает маленькую девочку. Воображению моему не требуется усилий, чтобы представить рядом с ней отца, покачивающего ее на своих огромных руках. Возможно, сидя в этом кресле, она представляет себе ту же картину. Возможно, именно это воспоминание заставило ее произнести:
   - Последние дни тебе грустно, правда? Я хочу сказать, особенно грустной?
   - Особенно грустно? Что ты имеешь в виду?
   - Я же знаю, что ты сидишь здесь и тоскуешь...
   - Я вовсе не тоскую.
   - Но ты ведь живешь тут затворником.
   -