осивший слова моей матери. Две женщины, которых я любил больше всего на свете, говорили со мной устами косноязычного субъекта с безумными глазами. Разве удивительно, что после этого мне трудно собраться с мыслями для продолжения рассказа?
   Но совсем странными становятся наши беседы с Люменом, когда речь заходит о вопросах метафизических. Люмен много времени провел в тягостных размышлениях о парадоксальности нашего нынешнего положения: семья, члены которой имеют божественное (или, как в моем случае, полубожественное) происхождение, скрывается от мира, который в ней давно уже не нуждается и наверняка забыл о ее существовании.
   - Божественность теперь ровным счетом ничего не стоит, - с горечью сказал Люмен. - А мы все сходим от нее с ума.
   Я пытался подробнее расспросить его о причинах, сводящих нас с ума. (С тем, что это имеет место, я спорить не стал. Думаю, он совершенно прав: все Барбароссы слегка тронулись рассудком.) По мнению Люмена, главная беда в том, что мы слишком незначительные божества.
   - Если как следует разобраться, мы мало чем отличаемся от людей, - сказал он. - Конечно, мы живем дольше. И при желании можем выкинуть кое-какие занятные штуки. Но все это сущая ерунда. Мы не умеем зажигать и гасить звезды.
   - И Никодим не умел? - спросил я.
   - Нет. Не умел. А ведь он был одним из Первосозданных. Как и она, - Люмен махнул рукой в сторону покоев Цезарии.
   - Две души, древние, как свод небесный...
   - Кто это сказал?
   - Я. Это из моей книги.
   - Здорово!
   - Спасибо.
   Люмен немного помолчал. Я решил, что он смакует красоту и изысканность моего стиля, но нет - его ум, непостоянный, как кузнечик, был занят уже другим, точнее, вернулся к сомнениям о нашей божественности.
   - Мы слишком много думаем о себе, - изрек Люмен. - Мы не можем просто наслаждаться жизнью. Все время пытаемся заглянуть за грань видимого. Но мы недостаточно могущественны,