гущественны, чтобы рассмотреть там что-то. И это так хреново! Когда ты ни то ни другое, - взревел он под конец своей тирады.
   - Не понял?
   - Если бы мы были настоящими богами, если бы мы умели то, что полагается уметь богам, уж поверь, мы не прозябали бы здесь до сих пор. Мы ушли бы прочь - туда, где богам есть чем заняться.
   - Но куда? Ведь не в мир же?
   - Нет, конечно, не в мир. К черту этот мир. Мы ушли бы туда, где не бывала ни одна живая душа с этой планеты. Даже в снах. Даже в мечтах.
   Люмен говорил, а я думал о Галили. Может, он одержим тем же стремлением, что томит Люмена, - стремлением, которое не выразить словами, но которое сжигает изнутри? Может, именно эта одержимость заставила Галили отправиться в океан в утлом суденышке, претерпеть все мыслимые и немыслимые опасности и при этом страдать от того, что он так и не смог уйти от земли, а точнее от дома, достаточно далеко.
   Размышления о печальной участи семейства Барбароссов настроили Люмена на меланхолический лад. Он сказал, что устал от болтовни, и отправился к себе. Но едва рассвело, он явился вновь, теперь уже в третий раз. Полагаю, ночью он глаз не сомкнул. Наверняка бродил в темноте вокруг дома, предаваясь мрачным мыслям.
   - Я тут набросал еще пару заметок, - сообщил он. - Для главы о Христе.
   - А что, про Христа ты тоже собираешься писать? - удивился я.
   - Без него не обойтись. Слишком крепкие семейные связи, - пояснил он.
   - Но, по-моему, у нас с Иисусом разные корни, - заметил я и сразу усомнился в собственных словах. - Или я ошибаюсь?
   - Корни-то, положим, разные, - буркнул Люмен. - Только он был такой же сумасшедший, как мы. Но, в отличие от нас, он слишком много хлопотал.
   - О чем?
   - Об этих, - ответил Люмен. - О людях. Чертово племя. Мы никогда не были пастырями. Мы охотились... По крайней мере, она. Никодим любил животных. Лошадей выращивал. В душе он был фермером.