Люмен был совершенно прав. Я улыбнулся. Отче наш, изгороди возводящий.
   - Может, нам следовало больше о них заботиться, - продолжал Люмен. - О людях. Попытаться их полюбить. Несмотря на то, что они никогда нас не любили.
   - Никодим их любил, - возразил я. - По крайней мере, некоторых женщин.
   - Я тоже хотел их полюбить, - признался Люмен. - Но они так мало живут. Стоит к ним привыкнуть, как они уже умирают.
   - А дети у тебя есть? Там, в миру?
   - Не без этого.
   Раньше мне и в голову не приходило, что у нашего генеалогического древа могут быть и неизвестные мне ветви. Мне казалось, что клан Барбароссов я знаю как свои пять пальцев. Оказывается, я ошибался.
   - А тебе известно, где они? - спросил я.
   - Нет.
   - Но ты мог бы их найти?
   - Наверное.
   - Если они такие, как я, они еще живы. Они медленно стареют, хотя все равно...
   - Да, они наверняка живы.
   - И тебе совсем не интересно, что с ними?
   - Конечно, интересно, - с горечью сказал Люмен. - Но мне и здесь-то, сидя в коптильне, с трудом удается сохранить остатки разума. А если я отправлюсь в мир искать своих отпрысков и стану вспоминать женщин, которых когда-то уложил в постель, то свихнусь окончательно.
   И Люмен затряс головой, словно отгоняя прочь искушение.
   - Может быть... если я когда-нибудь отсюда выберусь, - неуверенно начал я. Люмен перестал трясти головой и взглянул на меня. В глазах его что-то сверкнуло: слезы и искорки надежды. - Тогда я мог бы попробовать... отыскать их...
   - Отыскать моих детей?
   - Да.
   - Ты сделал бы это?
   - Да, конечно. Я почел бы это за честь.
   Люмен уже не мог сдерживать слез, и они заструились по его щекам.
   - Спасибо, брат, - пробормотал он. - Подумать только. Мои дети. - Голос его перешел в сиплый шепот. - Мои дети, - повторил он и вцепился в мою руку, его возбуждение пробивалось сквозь поры кожи и покалывало мою