, вы удивитесь, что мы еще способны хоть к каким-то действиям.)
   Мариетта вернулась с бутылкой, ловко свернула пробку и щедро плеснула джина себе в стакан.
   - Слушай, твой шкаф до отказа забит одеждой, - заметила она, сделав добрый глоток. - Зачем тебе столько вещей? Ты ведь никогда не будешь их носить.
   - Я так понимаю, ты положила глаз на какой-то предмет из моего скромного гардероба.
   - Ага. Там у тебя есть симпатичный смокинг.
   - Он твой.
   Мариетта наклонилась и поцеловала меня в щеку.
   - Похоже, все эти годы я тебя недооценивала, - заявила она и без промедления направилась в спальню - забрать смокинг, на тот случай, если я вдруг передумаю.
   - Я решил написать книгу, - сообщил я, когда она вернулась в комнату.
   Она бросила смокинг на кресло Никодима и вне себя от радости закружилась по комнате.
   - Чудесно, чудесно, - повторяла она. - О Эдди, нас с тобой ждет такое увлекательное время.
   - Нас?
   - Конечно, нас с тобой. Разумеется, писать будешь ты, но я собираюсь тебе помогать. Ты ведь многого не знаешь. Например, того, что Цезария рассказывала мне, когда я была маленькой.
   - Думаю, тебе стоит говорить потише.
   - Она не услышит. Она не выходит из своих комнат.
   - Мы не знаем, что она слышит, а что нет, - возразил я. По некоторым свидетельствам, Джефферсон спроектировал дом так, что все звуки, раздающиеся в комнатах, слышны и в покоях Цезарии (в которых, впрочем, я никогда не бывал, да и Мариетта тоже). Возможно, это всего лишь легенда, однако у меня на сей счет существуют серьезные сомнения. Хотя минуло немало времени с тех пор, как я последний раз мельком видел Цезарию, мне не нужно напрягать воображение, чтобы представить, как она, сидя у себя в будуаре, прислушивается к разговорам собственных детей и детей своего мужа. Она слышит, как они жалуются и плачут и потихоньку сходят с ума, и, возможно, это доставляет ей удовольствие.